«Интернет — это уже базовая потребность». Как российские подростки переживают блокировки и отключения связи

«Я установила приложение госмессенджера один раз, чтобы посмотреть результаты олимпиады, и сразу удалила»

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы заблокируют дальше и как это повлияет на жизнь. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не такая важная часть повседневности, как для молодежи. Вводя все новые запреты, они только подрывают доверие к себе.

Блокировки сильно сказываются на моей жизни. Когда приходят сообщения об угрозе с воздуха, мобильный интернет на улице просто перестает работать — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который сейчас помечается на смартфонах как потенциально вредоносное приложение, и это немного пугает. Но я продолжаю им пользоваться, потому что он хоть как‑то работает на улице.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить, чтобы открыть «ВКонтакте», потом снова включить ради YouTube. Это бесконечное переключение очень выматывает. К тому же сами VPN‑сервисы регулярно блокируют, и почти все время уходит на поиск новых.

Ограничения других платформ тоже мешают. Я выросла на YouTube: это был мой основной источник информации и развлечений. Когда его начали замедлять, казалось, будто кто‑то просто решил отнять часть моей жизни. Тем не менее я продолжаю смотреть там ролики и получать информацию, а также пользуюсь телеграм‑каналами.

Есть проблемы и с музыкальными сервисами. Речь не только о недоступности самих приложений, но и о том, что из‑за законов из библиотек исчезают отдельные треки. Приходится искать их в других сервисах или придумывать способы оплачивать зарубежные площадки. Раньше я слушала музыку в российском сервисе, теперь часто перехожу на SoundCloud или пытаюсь пользоваться Spotify.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе. Когда включают только «белые списки» разрешенных сайтов, многие образовательные ресурсы просто не открываются. Однажды у меня не работал даже популярный сайт для подготовки к ЕГЭ.

Особенно обидно было, когда заблокировали Roblox. Многие тогда не понимали, как туда заходить, а для меня это был важный способ социализации: там появились друзья. После блокировки мы вынужденно перешли на общение в мессенджерах, а сама игра у меня до сих пор плохо работает даже через VPN.

При этом серьезного дефицита информации я не ощущаю — в итоге все ключевое посмотреть удается. Не кажется и, что медиапространство стало полностью закрытым. Напротив, сейчас в ленте TikTok и Instagram я вижу больше контента из других стран, например из Франции или Нидерландов. Возможно, потому что люди сознательно чаще ищут и смотрят зарубежные ролики. Сначала было много непонимания, а теперь появляется больше разговоров о мире и попыток наладить общение через границы.

Обход блокировок для моего поколения уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить в государственные мессенджеры. Мы даже обсуждали с друзьями, как будем поддерживать связь, если вдруг заблокируют абсолютно все,— доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению проще сменить сервис на «разрешенный», чем тратить силы на обход ограничений.

Не думаю, что мое окружение сейчас готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать их — одно, выходить на улицу — совсем другое. Здесь включается страх за свою безопасность: пока это просто разговоры, угрозы как будто нет, но любая попытка перейти к действиям воспринимается как риск.

В школе нас пока не заставляют пользоваться государственным мессенджером, но есть опасение, что без него будет сложнее при поступлении в вуз. Однажды я уже устанавливала его ради результатов олимпиады: указала чужую фамилию, запретила доступ к контактам, забрала нужную информацию и сразу же удалила приложение. Если когда‑нибудь придется снова его ставить, постараюсь минимизировать количество личных данных. Чувство небезопасности там не отпускает — в том числе из‑за разговоров о возможной слежке.

Надеюсь, что когда‑нибудь ограничения снимут, но, судя по тому, что происходит сейчас, все будет только сложнее. Говорят о новых запретах и о том, что VPN могут попробовать заблокировать полностью. Кажется, что искать обходные пути станет намного труднее. Если это произойдет,, скорее всего, буду общаться через «ВКонтакте» или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я знаю, что сумею адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь окружать себя разными медиа и внимательно следить за тем, что происходит в мире. Мне нравится познавательный контент и документальные проекты — даже в нынешних условиях, как мне кажется, в профессии можно реализоваться, в том числе в сферах, напрямую не связанных с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная эмоциональная привязанность к родине. Если случится что‑то совсем серьезное, например глобальный конфликт, возможно, появятся мысли о переезде, но пока их нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что сейчас вообще появилась возможность рассказать об этом вслух.

«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все „не про нас“»

Для меня сейчас центр онлайн‑жизни — телеграм: там новости, друзья, школьные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что почти все, в том числе школьники, учителя и родители, уже освоили обход блокировок. Это стало повседневной рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы меньше зависеть от сторонних сервисов, но пока до этого не дошло.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на SoundCloud, который недоступен напрямую, нужно сначала включить один сервер, потом другой. А если внезапно требуется зайти в банковское приложение, VPN приходится полностью выключать — с ним оно не запускается. В итоге постоянно дергаешься между разными настройками.

С учебой тоже возникают сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки» разрешенных сайтов. Бумажных дневников у нас уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и расписание в телеграм‑чатах, но, когда мессенджер начинает работать через раз, легко что‑то пропустить и получить плохую оценку только потому, что не знал задание.

Особенно абсурдно выглядят официальные объяснения блокировок. Говорят, что это борьба с мошенниками и забота о безопасности, но потом в новостях появляются сообщения, что мошенники спокойно действуют и в «разрешенных» сервисах. В итоге непонятно, в чем реальный смысл ограничений. Еще слышал заявления местных чиновников в духе: «вы сами мало делаете для победы, пока так — свободного интернета не будет». Это сильно давит.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и постепенно начинаешь относиться к происходящему почти равнодушно. С другой — все равно раздражает, что для обычного общения или игры нужно включать кучу VPN и прокси.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь с ним стало гораздо сложнее связываться. В такие моменты ощущаешь не только бытовые неудобства, но и настоящую изоляцию.

Про призывы выйти на акции против блокировок в марте я слышал, но участвовать не планировал. Кажется, что большинство просто испугалось, и в итоге ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, обходят блокировки, играют, общаются, но к политике практически не проявляют интереса. В целом есть ощущение, что все это «не про нас».

Долгосрочных планов у меня немного. Я заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы куда‑то. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что сильнее всего даются география и информатика. При этом есть тревога: из‑за льгот и квот для некоторых категорий абитуриентов можно просто не пройти по конкурсу. В будущем планирую работать и зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочу попробовать себя в бизнесе и рассчитываю на личные связи.

О переезде за границу думал раньше — мечтал о США. Сейчас максимум, что рассматриваю, — Беларусь: это дешевле и проще. Но в целом я бы предпочел остаться в России: тут знакомый язык и люди, привычная среда. За границей, как мне кажется, тяжелее адаптироваться. Скорее всего задумался бы об отъезде только в случае персональных ограничений — если, например, меня признали бы «иностранным агентом» или что‑то подобное.

За последний год, по моим ощущениям, в стране стало хуже, и впереди — лишь ужесточение. Пока не случится что‑то крупное, «сверху» или «снизу», ситуация вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают это, но до реальных действий дело не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что перестанут работать все VPN и любые обходы, жизнь изменится кардинально. Это будет уже не полноценная жизнь, а существование в замкнутом пространстве. Но, как показывает опыт, люди ко всему привыкают.

«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»

Телеграм и другие онлайн‑сервисы для нас давно перестали быть чем‑то дополнительным — это минимум, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда даже для того, чтобы просто зайти в знакомые приложения, нужно что‑то включать и переключать, особенно если находишься не дома.

В эмоциональном плане все это в первую очередь раздражает, но еще и вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран. Когда они начинают спрашивать про ситуацию в России и про интернет, странно осознавать, что где‑то за рубежом люди могут вообще не знать, что такое VPN и почему его приходится включать почти для каждого приложения.

За последний год стало заметно хуже, особенно после появления массовых отключений интернета на улице. Иногда не работает уже не конкретный сервис, а буквально все: выходишь из дома — и сеть просто исчезает. На многие повседневные дела теперь уходит больше времени. Подключение обходных инструментов часто не удается с первого раза, приходится переходить в «ВКонтакте» или другие соцсети, но часть моих знакомых есть только в телеграме, и тогда коммуникация ломается.

VPN и другие «обходные» приложения сами по себе тоже не всегда стабильно работают. Бывает, есть буквально одна‑две лишние минуты, чтобы что‑то сделать, — начинаю подключаться, а сервис не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

С другой стороны, включение VPN стало полностью автоматическим действием. На телефоне он включается отдельной кнопкой, и я уже почти не замечаю, как делаю это на автомате. Для телеграма использую прокси и разные серверы: смотрю, какой из них сейчас «подхватывается», а если не подключается, отключаю и запускаю VPN.

То же самое касается и игр. Мы с подругой часто играли в Brawl Stars, но и эта игра стала недоступна без обхода. На iPhone я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, я автоматически захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки особенно мешают учебе. В YouTube — огромное количество обучающих видео. Я серьезно занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад, часто включаю лекции фоном. Смотрю их в основном на планшете, а там VPN то сильно замедляет загрузку, то вообще не дает открыть видео. В итоге приходится думать не о том, что учишь, а о том, как добраться до нужного контента. Российские видеоплощадки не дают нужного объема материалов.

В качестве развлечения я тоже в основном смотрю YouTube — блоги, в том числе о путешествиях. Еще люблю американский хоккей. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции и озвучивают их на русском, поэтому смотреть стало легче, хотя иногда и с задержкой.

Подростки в целом лучше разбираются в обходе блокировок, чем многие взрослые, но многое зависит от мотивации. Людям старшего поколения иногда бывает сложно даже с базовыми функциями смартфона, а уж с прокси и VPN — тем более. Мои родители, например, не хотят вникать в технические детали: мама просто просит меня все настроить. Среди моих ровесников практически все уже знают, как обойти блокировки: кто‑то пишет свои решения, кто‑то спрашивает у друзей. Взрослые часто просят помощи у детей, если им действительно нужна информация.

Если однажды перестанет работать вообще все, это радикально изменит мою жизнь. Трудно представить, как тогда общаться с людьми из других стран — особенно если это, например, друзья из Англии. Мы слишком привыкли к онлайн‑общению, чтобы легко вернуться к исключительно офлайн‑контактам.

Трудно сказать, станет ли в будущем обходить блокировки еще сложнее. С одной стороны, могут заблокировать еще больше сервисов, и доступ к информации действительно будет ограничен. С другой — появляются новые способы обхода. Раньше почти никто не думал о прокси, а теперь это массовый инструмент. Главное — чтобы всегда находились люди, которые придумывают, как обойти очередные барьеры.

О протестах против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не собирались. Нам еще здесь учиться, многие планируют жить в России всю жизнь. Страшно, что один поход на акцию может закрыть множество возможностей. Особенно это ощущается, когда видишь истории девушек примерно моего возраста, которые после участия в протестах вынуждены уезжать в другие страны и начинать все с нуля. При этом ответственность перед семьей и страх за близких никуда не исчезают.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. С детства мечтаю пожить в другой стране: учила языки, мне всегда было интересно, каково это — жить по‑другому. При этом сложно представить себя одной в незнакомом месте. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это просто романтизированная картинка, и «там» хорошо только потому, что нас там нет.

Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась общественно‑политическая ситуация. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их родственники.

«Когда онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»

То, что происходит с интернетом, выглядит странно и нелогично. Везде звучат формулировки про «внешние причины», но по тому, какие именно сайты и сервисы блокируются, ясно, что это в первую очередь ограничение обсуждения внутренних проблем. Иногда ловлю себя на мысли: «Мне всего 18, я только начинаю взрослую жизнь — и совершенно не понимаю, куда дальше двигаться». Кажется, будто через несколько лет мы будем общаться посыльными голубями. Потом все‑таки возвращается надежда, что когда‑нибудь это закончится.

В повседневности блокировки очень заметны. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они один за другим перестают работать. Когда выходишь на прогулку и хочешь включить музыку, вдруг выясняется, что часть треков в привычном российском приложении просто исчезла. Чтобы послушать любимую песню, нужно запускать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь просто лень.

С общением пока получается справляться. С частью знакомых мы перешли в «ВКонтакте»: раньше я там почти не сидела, не застала его «золотой век», а теперь вынуждена адаптироваться. При этом сама платформа мне не очень нравится: каждый раз, когда захожу, в ленте то и дело появляются шокирующие новости и жесткий контент.

Блокировки сказываются и на учебе. Когда на уроках литературы мы работаем с текстами, ни одна онлайн‑книга не открывается — приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания. Это сильно замедляет учебный процесс и делает доступ к многим материалам гораздо сложнее.

Сильно пострадали и онлайн‑занятия. Преподаватели часто дополнительно занимались с учениками через телеграм бесплатно, но в какой‑то момент все рухнуло. Уроки отменялись, никто не понимал, через какую платформу теперь созваниваться. Каждый раз появлялось новое приложение, в том числе малоизвестные азиатские мессенджеры. Сейчас у нас три параллельных чата — в телеграме, WhatsApp и «ВКонтакте», и мы вынуждены проверять, что из этого в данный момент работает, чтобы просто узнать домашнее задание.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список обязательной литературы, почти ничего не смогла найти в легальном онлайн‑доступе. Это работы зарубежных теоретиков ХХ века: их нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других крупных сервисах. На маркетплейсах бумажные издания стоят слишком дорого. Недавно узнала, что из продажи могут исчезнуть и некоторые современные западные авторы, которых я как раз собиралась читать. Мысль о том, успеешь ли заказать книгу до очередного запрета, стала привычной.

Больше всего времени я провожу на YouTube — смотрю стендап‑комиков и других авторов. Сейчас, кажется, у них всего два пути: либо их признают «иноагентами», либо они уходят на российские платформы. Те, кто полностью перебрался на отечественные видеохостинги, для меня фактически исчезли — принципиально их не смотрю.

У моих ровесников почти нет проблем с обходом блокировок. Иногда кажется, что подростки младших классов разбираются в этом еще лучше. Когда в 2022‑м заблокировали TikTok, многие ставили на него специальные модификации приложений — младшие ребята легко с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться.

У меня сначала был популярный бесплатный VPN, но в какой‑то день он перестал работать. Я тогда потерялась в городе — не могла открыть карты или написать родителям, пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на крайние меры: сменила регион в App Store, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес, скачивала новые VPN. Они тоже работали недолго и постепенно «отваливались». Сейчас у нас с родителями платная подписка, и она более‑менее стабильна, хотя серверы все равно приходится регулярно менять.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что смартфон в любой момент может превратиться в почти бесполезный предмет. Тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанут работать, я не представляю, что делать. Контент, доступный через них, уже занимает большую часть моей жизни — и не только у подростков, но и у взрослых. Это возможность общаться с людьми из других стран, понимать, как они живут, что думают и что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве — дом, учеба и немного офлайна.

Если же это все‑таки произойдет, скорее всего, большинству придется перейти в «ВКонтакте». Очень не хочется, чтобы всех пытались загнать в государственный мессенджер — это уже будет ощущаться как крайняя точка ограничения свободы.

О мартовских акциях против блокировок я слышала. Преподавательница прямо говорила нам, что лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ отследить тех, кто решится выйти. В моем окружении большинство несовершеннолетние, и это тоже сдерживает. Я сама, скорее всего, не пошла бы — в первую очередь из‑за соображений безопасности, хотя иногда очень хочется высказаться. Почти каждый день слышу недовольство от людей вокруг, но многие настолько привыкли к происходящему, что не верят в возможность перемен.

Среди моих ровесников я часто встречаю скепсис и даже агрессию в отношении любых либеральных идей. Нередко слышу выражения про «чрезмерную политкорректность» — и это говорят подростки. Иногда я спорю, но редко: понимаю, что людей сложно переубедить, когда у них уже сложилось устойчивое мнение. Печально видеть, как многим навязали определенные установки, и они не пытаются посмотреть шире.

О будущем думать тяжело. Я всю жизнь прожила в одном городе, в одной школе, с одним и тем же кругом общения, и сейчас не представляю, где окажусь через пять лет. Постоянно задаюсь вопросом: рисковать и уезжать или оставаться и пытаться строить жизнь здесь. Советоваться со взрослыми сложно — они росли в другой стране и сами не знают, что сейчас правильно.

Идея учебы за рубежом приходит в голову каждый день. Причина не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, преследование активистов, отмена концертов. Все время кажется, что тебе не дают увидеть полную картину, многое скрывают. При этом страшно оказаться одной в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственный логичный путь, а иногда — что это всего лишь красивая мечта.

Помню, как в 2022 году я постоянно спорила с людьми в чатах и тяжело переживала происходящее. Тогда казалось, что почти никто вокруг не хочет войны. Сейчас, после разговоров с разными людьми, понимаю, что это не так, и это ощущение все сильнее перевешивает все то, за что я люблю эту страну.

«Я списывал информатику через нейросеть — а VPN внезапно отключился»

То, что нужно постоянно пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций — это стало чем‑то привычным. Но в быту это, конечно, мешает. VPN то не работает, то требует постоянного включения и выключения: зарубежные сайты без него не открываются, а часть российских сервисов, наоборот, плохо работает с включенной защитой.

Серьезных учебных проблем из‑за блокировок у меня почти не было. Хотя недавно я списывал информатику: отправил задание в нейросеть, она начала отвечать, но не успела выдать код — отключился VPN. Пришлось срочно искать другой сервис, который работал без ограничений, и через него доделывать задание. Иногда бывали сбои связи с репетиторами, но я и сам этим пользовался — делал вид, что мессенджер не работает, и просто не выходил на связь.

Помимо нейросетей и телеграма, мне часто нужен YouTube: и для учебы, чтобы посмотреть объяснение темы, и для фильмов с сериалами. Сейчас пересматриваю всю киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь «VK Видео» или ищу что‑то через обычный веб‑поиск. Бывает, сижу в Instagram и TikTok. Книги, если и читаю, то в бумажном виде или через российские онлайн‑сервисы.

Из инструментов обхода я использую только VPN. Знаю, что некоторые друзья ставят специальные приложения‑клиенты для телеграма, которые работают без отдельного VPN, но сам их не пробовал.

Мне кажется, что больше всего блокировки обходят именно молодые. Кому‑то надо общаться с друзьями за границей, кому‑то — зарабатывать в соцсетях. Пользоваться VPN уже умеют почти все, иначе сейчас практически никуда не зайдешь.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно мелькали новости, что власти якобы обсуждают ослабление ограничений для телеграма из‑за общего недовольства. Мне вообще кажется, что этот мессенджер сам по себе не является чем‑то, что кардинально «подрывает государственные ценности».

О митингах против блокировок я не слышал, и, насколько знаю, мои друзья тоже. Думаю, я все равно бы не пошел: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне это не слишком интересно. К тому же кажется странным выходить на улицу именно ради отдельного мессенджера, когда есть куда более серьезные темы. Хотя, возможно, когда‑то нужно с чего‑то начинать.

Политика в целом мне неинтересна. Я читал, что аполитичность — это плохо, но мне всегда было довольно все равно. Я видел ролики, где политики спорят, кричат друг на друга, устраивают шоу — и просто не понимал, зачем все это. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не довести страну до крайностей, но я не чувствую желания вникать. Сейчас готовлюсь сдавать ОГЭ по обществознанию, и политика — как раз моя самая слабая тема.

В будущем хочу стать бизнесменом. С детства смотрел на дедушку, который занимается бизнесом, и говорил, что буду как он. Так думаю до сих пор. Насколько сейчас легко или сложно вести бизнес в России, пока не очень разбирался — наверняка многое зависит от конкретной ниши.

Блокировки на бизнес, по‑моему, влияют по‑разному. Иногда даже положительно: когда уходят крупные международные компании, для российских брендов открывается больше возможностей. Получится у них или нет, зависит уже от конкретных людей.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах, конечно, тяжелее. Когда каждый день живешь с мыслью, что в любой момент твой онлайн‑бизнес может исчезнуть из‑за нового запрета, это очень давит.

О переезде я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда я бывал за границей, часто казалось, что в чем‑то они отстают: у нас можно заказать доставку ночью, а где‑то — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее и технологичнее многих европейских городов. Здесь мои родственники и знакомые, все привычно и понятно. Я считаю Москву очень красивым городом и не хотел бы навсегда уезжать куда‑то еще.

«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»

Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, во время протестов. Старший брат объяснил, что происходит, я стала следить за новостями и разбираться. Потом началась война, и поток тяжелых, абсурдных и страшных новостей стал таким, что меня это буквально сломало — мне диагностировали тяжелую депрессию. В какой‑то момент я перестала тратить эмоции на попытки осмыслить каждое действие власти, ушла в своеобразное «затворничество».

Новые блокировки вызывают скорее нервный смех: все это вроде бы ожидаемо, но выглядит как абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже некоторым презрением. Мне 17, и я буквально выросла в интернете: первый смартфон с доступом в сеть появился у меня, когда я пошла в школу. Вся жизнь — учеба, общение, развлечения — завязана на приложения и соцсети, которые сейчас последовательно ограничивают. Телеграм, YouTube, даже популярные шахматные сайты — и у всего этого нет полноценных аналогов.

Последние несколько лет в моем окружении телеграмом пользуются все — родители и даже бабушка. Брат живет в Швейцарии, и раньше мы спокойно созванивались по телеграму и WhatsApp, а теперь вынуждены искать обходные пути: устанавливать прокси, мод‑версии клиентов, настраивать DNS‑серверы. При этом понятно, что такие решения тоже собирают данные, но все равно кажутся безопаснее, чем государственные платформы.

Еще пару лет назад я вообще не знала, что такое прокси или DNS, а сейчас включаю и выключаю их на автомате. На ноутбуке у меня стоит специальная программа, которая пропускает трафик YouTube и Discord в обход блокировок.

Ограничения мешают и учиться, и отдыхать. Классный чат раньше был в телеграме, сейчас — в «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались через Discord, но это стало почти невозможно, пришлось искать замену. Zoom работает более‑менее, а один из отечественных видеосервисов для конференций — сплошные лаги и зависания, заниматься почти нереально. Заблокировали сервис для создания презентаций, и какое‑то время я не понимала, как вообще делать школьные проекты. Сейчас перешла на «Google Презентации».

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс и не так много смотрю развлекательного контента, но потребность в нем все равно есть. Иногда по утрам просматриваю TikTok — через отдельное обходное приложение. Вечером могу включить ролик на YouTube с помощью той самой программы на ноутбуке. Даже для игры в Brawl Stars мне нужен VPN.

Разбираться в обходе блокировок для подростков уже примерно то же самое, что уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета недоступна. Многие взрослые, конечно, тоже чему‑то научились, но некоторым проще смириться и пользоваться тем, что осталось. Есть родители, которые просят у детей помощи — и не готовы сами долго разбираться.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных ограничениях. Слишком много западных сервисов еще не задеты, и складывается ощущение, что кто‑то просто вошел во вкус. Внешне все выглядит так, как будто цель — максимально осложнить жизнь обычным людям.

Про анонимные инициативы, призывающие протестовать против блокировок, я слышала, но скептически отношусь к тем, кто заявлял о «согласованных митингах», а потом это не подтвердилось. Зато на их фоне появились другие активисты, которые действительно пытались согласовать акции. Это, по‑моему, важный знак: даже в нынешних условиях находятся люди, готовые открыто выражать несогласие.

Мы с друзьями собирались пойти на митинг в апреле, но в итоге возникла путаница с разрешениями, и ничего не состоялось. В целом я слабо верю, что у нас вообще возможно официально согласовать массовую акцию, но сам факт попыток важен. Если бы все прошло легально и безопасно, мы бы всерьез думали, чтобы прийти.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой молодой человек и многие друзья — тоже. Это не только интерес к политике, но и желание хоть как‑то повлиять на реальность. Даже понимая, что один митинг ничего не изменит, хочется показать, что нам небезразлично, что происходит.

Честно говоря, будущего в России я пока не вижу. Я очень люблю нашу культуру, язык, людей, но понимаю, что при нынешнем политическом курсе мне будет сложно устроить здесь жизнь. Я не хочу приносить собственное будущее в жертву только из‑за любви к стране. Одна я ничего не изменю, а массовые протесты у нас сопряжены с огромными рисками — это не европейская модель, где участие в митинге само по себе не ломает судьбу.

Планирую поступать в магистратуру в Европе и какое‑то время жить там. Если в России ничего не поменяется, возможно, останусь за границей надолго. Чтобы захотеть вернуться, мне, скорее всего, нужно будет увидеть реальную смену политического курса и ослабление репрессий.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее или проявить чувства на улице. Не думать о том, что обычные человеческие жесты кто‑то воспримет как «пропаганду». Постоянный страх и внутреннее напряжение очень бьют по психике, которая и так у многих подростков в уязвимом состоянии.