Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для перехода к миру

Даже после прекращения боевых действий экономические проблемы никуда не исчезнут. Они останутся главным содержанием повестки для любой власти, которая всерьез возьмется за преобразования.

Далее рассматривается не статистический срез, а перспективы «снизу» — через то, как последствия войны будут ощущать обычные люди и что это означает для политического перехода. Именно это в конечном итоге определит успешность любых реформ.

Наследство войны парадоксально. Военные действия не только разрушали экономику, но и создавали вынужденные точки адаптации, которые при изменении политических и институциональных условий могут стать опорой для перехода. Речь не о поиске «плюсов» в катастрофе, а о попытке трезво оценить реальную стартовую позицию — с полным набором проблем и условным потенциалом.

Российскую экономику конца 2021 года нельзя сводить к одной только сырьевой модели. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% от общего объема вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружение. Это был сформированный за годы диверсифицированный сектор, дававший не только доходы, но и технологические компетенции и устойчивое присутствие на международных рынках.

Военные действия нанесли по этому сегменту самый болезненный удар. По оценкам, к 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно пострадали высокотехнологичные направления: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже, чем в 2021‑м. Рынки развитых стран для сложной продукции фактически закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, высокотехнологичная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкции перекрыли доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих отраслей. Парадокс в том, что именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под максимальным давлением, тогда как нефтегазовый экспорт удержался за счет перенастройки логистики. Сырьевая зависимость, которую долгие годы пытались смягчить, стала еще более выраженной — теперь уже на фоне потери рынков для несырьевых товаров.

К этому добавляются старые деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число стран с наибольшей концентрацией национального богатства и высоким имущественным неравенством. Два десятилетия жесткой бюджетной политики, несмотря на макроэкономическую логику, обернулись хроническим недофинансированием инфраструктуры большинства регионов: изношенный жилой фонд, дороги, коммунальные сети, социальные объекты.

Параллельно шла централизация финансовых ресурсов. Регионы постепенно лишались налоговой базы и самостоятельности, превращаясь в просителей дискреционных трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное самоуправление без ресурсов и полномочий не может создавать приемлемые условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Судебная система перестала надежно защищать контракт и собственность от государства, антимонопольный контроль носил избирательный характер. В результате деловой климат стал ориентировать предпринимателей на короткие горизонты, уход в офшоры и серую зону, а не на долгосрочные инвестиции.

Война усилила эти тенденции и запустила новые процессы. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение ростом госсектора, произволом и налоговым прессом, с другой — подрыв самой рыночной конкуренции.

Малый бизнес сначала получил дополнительные ниши после ухода иностранных компаний и на волне санкционного обхода. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что ускоряющаяся инфляция, дорогой кредит и невозможность долгосрочного планирования сведут эти преимущества на нет. С 2026 года резкое снижение порога применения упрощенной системы налогообложения фактически стало сигналом: для значительной части малого бизнеса место в предпринимательском сегменте сужается.

Отдельная проблема — накопленные дисбалансы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост показателей, не подкрепленный соответствующим ростом предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, с которой центральный банк борется монетарными методами, не имея влияния на ключевой источник давления — военные расходы. Высокая ключевая ставка душит кредитование в гражданском секторе, но почти не затрагивает оборонный заказ. С 2025 года рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот разрыв сам по себе не исчезнет — в переходный период его придется активно сглаживать.

Официальная безработица находится на минимальных значениях, но за этим стоит сложная структура занятости. Оборонный комплекс, по оценкам, обеспечивает до 3,5–4,5 млн рабочих мест — до пятой части занятых в обрабатывающей промышленности. За годы войны сюда дополнительно пришло около 600–700 тысяч человек. Высокие зарплаты в ВПК оказываются для многих гражданских предприятий недостижимыми, и квалифицированные инженеры и рабочие уходят в производство продукции, которая не создает долговременных активов и в буквальном смысле сгорает на фронте.

При этом ВПК — далеко не вся экономика. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают работать. Но именно оборонный сектор стал главным драйвером роста: в 2025 году, по оценкам аналитиков, на него приходилось до двух третей увеличения ВВП. Проблема не в том, что экономика полностью превратилась в военную, а в том, что основной растущий сектор производит то, что не накапливает ни мирных активов, ни гражданских технологий, а уничтожается.

Ситуацию усугубляет эмиграция, которая выбила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период окажется в парадоксальном положении: дефицит квалифицированных кадров в гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Прямой и быстрый переток невозможен: токарь или слесарь на оборонном заводе в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской высокотехнологичной отрасли.

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля. Страна и без войны входила в период старения населения, низкой рождаемости и сокращения доли трудоспособных. Военные действия превратили долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин трудоспособного возраста, массовый выезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Смягчение этих последствий потребует долгих программ переобучения, миграционной и региональной политики. Даже при удачных решениях демографический шок будет ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонного комплекса в случае перемирия без смены политического курса. Военные расходы, вероятно, сократятся, но не радикально: логика поддержания «боеготовности» в условиях незавершенного конфликта и мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в милитаризованном состоянии. Простое прекращение огня не устранит структурные деформации, а лишь слегка снизит их остроту.

Уже сейчас можно говорить о стихийной смене экономической модели. Расширение административного регулирования цен, ручное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, усиление контроля государства над частным бизнесом — все это элементы мобилизационной экономики. Она складывается не одним указом, а повседневной практикой, удобной для чиновников, вынужденных выполнять задачи в условиях растущего дефицита ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть процесс назад будет чрезвычайно сложно — подобно тому, как после первой советской «пятилетки» и коллективизации фактически исчезла возможность вернуться к рыночным отношениям периода НЭПа.

Параллельно мир за четыре года радикально изменился. Искусственный интеллект стал повседневной когнитивной инфраструктурой для сотен миллионов людей. Возобновляемая энергетика во многих странах уже дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что еще десять лет назад казалось невозможным.

Это не набор новостей, которые можно просто прочитать и «усвоить». Это смена реальности, логику которой можно понять только участвуя в ней: через ошибки адаптации и приобретение новых интуиций о том, как устроен мир. Россия во многих отношениях выпала из этой практики — не из‑за отсутствия информации, а из‑за фактической изоляции от ключевых процессов.

Отсюда следует важный вывод. Технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и специалистов, который можно попытаться компенсировать импортом и переобучением. Это также культурный и когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — уже повседневная практика, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстрактными терминами.

Преобразования только начнутся, а мировые правила игры уже поменялись. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой структурной необходимостью: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже формально правильные решения не дадут желаемого эффекта.

При всей тяжести последствий можно выделить несколько направлений, от которых возможно оттолкнуться в переходный период. Главное — помнить, что это не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуем только при изменении институциональной среды.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война резко ускорила переход к «дорогому труду» из‑за мобилизации, эмиграции и перетока кадров в оборонку. Это не подарок, а жесткое принуждение, но экономическая теория и практика показывают: дорогой труд подталкивает к автоматизации и технологической модернизации. Если нанимать новых работников становится слишком дорого, бизнес вынужден инвестировать в производительность. Однако этот механизм сработает только при доступе к современному оборудованию и технологиям. В противном случае рост затрат на труд обернется стагфляцией: расходы растут, производительность — нет.

Вторая точка — капитал, заблокированный внутри страны санкциями. Раньше он уходил за рубеж при первых признаках нестабильности, сейчас значительная его часть физически ограничена в вывозе. При наличии реальной защиты прав собственности эти средства могли бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий такой капитал уходит в «защитные» активы — недвижимость, наличную валюту, спекулятивные схемы, а не в производство.

Третья точка — вынужденный разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупные компании начали искать отечественных партнеров там, где прежде полагались на импорт. Крупный бизнес в ряде случаев целенаправленно формировал новые производственные цепочки внутри страны, поддерживая малые и средние предприятия. Это создало зачатки более диверсифицированной промышленной базы, которая при восстановлении конкурентной среды может стать ресурсом роста — при условии, что локальные поставщики не превратятся в новые монополии под покровительством государства.

Четвертая точка — изменения в политическом восприятии роли государства как инвестора. Долгое время любые разговоры о промышленной политике, масштабных инфраструктурных программах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в установку «резервы важнее расходов». Эта установка частично защищала от бессмысленных трат, но одновременно блокировала нужные для развития проекты. Военные годы разрушили этот барьер самым тяжелым способом, но тем самым открыли пространство для обсуждения осмысленных государственных инвестиций.

Важно отличать государство как инвестора в развитие от государства как гипертрофированного собственника и регулятора. Бюджетная устойчивость по‑прежнему необходима, но жесткая консолидация не может быть требованием первого же года перехода, если это разрушает сам переход. Нужен более реалистичный горизонт и контроль за тем, чтобы государственная активность не превращалась в новую ренту.

Пятая точка — расширившаяся география деловых контактов. За годы войны бизнес — как государственный, так и частный — укрепил связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это была вынужденная адаптация, а не результат продуманной стратегии, но эти каналы могут быть использованы и в более сбалансированной модели, где Россия не ограничивается продажей сырья по заниженным ценам и закупкой готовой продукции по завышенным.

Все перечисленные элементы дополняют, но не заменяют главный приоритет — восстановление технологических и торговых связей с развитыми экономиками как ключевого условия реальной диверсификации.

Объединяет эти точки опоры одно: по отдельности они не работают и не запускаются автоматически. Каждая требует одновременно правовых, институциональных и политических изменений. У каждой есть риск вырождения в противоположность: дорогой труд без технологий — стагфляция, запертый капитал без защиты прав — омертвевшие активы, локализация без конкуренции — новые монополии, активное государство без контроля — новая рента. Недостаточно «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам все расставит по местам — нужно сознательно формировать условия, при которых этот потенциал реализуется.

Экономическое восстановление — не только технический процесс. Политическая оценка будет зависеть прежде всего от «середняков» — домохозяйств, для которых ключевыми являются стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это не самые идеологизированные группы, но именно они формируют массовую легитимность или недовольство новым порядком.

Важно точнее определить, кого можно считать бенефициарами военной экономики — в широком смысле, без отнесения к организаторам войны или ее прямым выгодополучателям.

Первая группа — семьи контрактников. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и после окончания боевых действий резко сократятся. Речь идет о благосостоянии примерно 5–5,5 млн человек.

Вторая — работники оборонного комплекса и смежных производств, около 3,5–4,5 млн человек (с семьями — около 10–12 млн). Их занятость основана на оборонном заказе, но многие обладают ценными инженерными и производственными компетенциями, которые при продуманной конверсии могут быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники производственных предприятий гражданского сектора, которые получили новые ниши из‑за ухода иностранных компаний и ограничений на импорт их продукции. Сюда же можно отнести бизнес во внутреннем туризме и общепите, спрос на которые вырос на фоне ограничений выезда и международной изоляции. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно: в большинстве случаев они обеспечивали адаптацию экономики к новым условиям и накопили опыт, который может оказаться полезным в переходный период.

Четвертая группа — предприниматели, выстраивающие параллельную логистику и обходные цепочки поставок. Их деятельность часто находилась в серой зоне и была связана с высокими рисками, но позволяла многим предприятиям продолжать работу. Аналогии можно найти в 1990‑х, когда челночная торговля и системы бартерных взаимозачетов были крайне прибыльными, но полулегальными. В более здоровой институциональной среде эти навыки могут быть направлены на развитие экономики и общества — как это отчасти произошло после легализации частного бизнеса в 2000‑е.

Надежных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом членов семей можно предположить, что в сумме все перечисленные категории охватывают не менее 30–35 млн человек.

Отсюда главный политэкономический риск переходного периода: если большинство переживет его как время падения доходов, роста цен и нарастающего хаоса, демократизация будет воспринята как порядок, который принес свободой меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределенность. Именно так многие запомнили 1990‑е годы, и именно эта память подпитывает ностальгию по «жесткому порядку».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это означает, что реформы необходимо проектировать, исходя из того, как они воспринимаются конкретными людьми, и учитывать, что у разных групп свои страхи и потребности, требующие разной политики.

Экономический диагноз можно считать поставленным. Наследство войны тяжёлое, но не безнадёжное. Потенциал для восстановления существует, но он не реализуется сам по себе. Большинство людей будет оценивать переход по состоянию собственного кошелька и ощущению порядка, а не по макроэкономическим отчётам. Отсюда практический вывод: политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой возмездия, ни попыткой вернуться к «норме» начала 2000‑х, которой уже не существует.