Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После волны блокировок и усиления борьбы с VPN в России нарастает раздражение не только в обществе, но и внутри самой власти. Даже публичные сторонники действующей системы заговорили о рисках, многие россияне впервые за годы войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая считает, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: силовые структуры, добиваясь тотального контроля над интернетом, вступают в противоречие с технократами, бизнесом и внутриполитическим блоком.
Крушение привычного цифрового уклада
Оснований полагать, что у российского режима накапливаются серьезные проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели ограничения вводятся настолько стремительно, что к ним не успевают адаптироваться. Причем они все больше затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к удобной цифровой инфраструктуре: пусть она во многом напоминала «цифровой ГУЛАГ», зато огромное количество услуг и товаров можно было получить быстро и без лишней бюрократии. Даже первые военные запреты почти не поколебали эту сферу: заблокированные зарубежные соцсети никогда не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили открывать через VPN, часть аудитории мессенджеров просто мигрировала в другие сервисы.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с попыткой загнать пользователей в государственный мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение стало продвигать идею «цифрового детокса» и «живого общения», но эта риторика плохо стыкуется с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия такого курса слабо осознаются даже внутри самой системы. Инициатива исходит от ФСБ, при этом полноценного политического сопровождения нет, а непосредственные исполнители зачастую сами критически относятся к новым запретам. Над всем этим — президент, который слабо разбирается в технических нюансах, но дает общее одобрение, не вдаваясь в детали.
В результате форсированное ужесточение интернет‑ограничений сталкивается с осторожным саботажем на нижних уровнях власти, открытой критикой лояльных публичных фигур и растущим раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Массовые и регулярные сбои только усиливают недовольство: то, что еще вчера было простым действием — например, оплата картой, — неожиданно оказывается невозможным.
Для рядового пользователя картина выглядит мрачно: интернет работает с перебоями, видео не отправляются, связь пропадает, VPN постоянно «падает», банковской картой нельзя рассчитаться, снять деньги проблематично. Технические неполадки устраняют, но ощущение нестабильности и страха остается.
Нарушенный политический баланс накануне выборов
Нарастание общественного раздражения происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Речь не о том, сможет ли власть формально победить на голосовании, — в этом сомнений почти нет. Вопрос в другом: как провести кампанию без сбоев, когда информационный нарратив не контролируется в полной мере, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики объективно и финансово, и политически заинтересованы в продвижении MAX. Но за годы они привыкли к автономии Telegram, к его развитым сетям каналов и неформальным правилам игры. Практически вся электоральная и политическая коммуникация выстроена именно там.
Государственный мессенджер, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Любая информационно‑политическая активность внутри него, нередко переплетенная с коммерческими интересами, легко отслеживается. Для чиновников и политических операторов переход в MAX означает не просто очередной виток координации с ФСБ (к чему они давно привыкли), а резкое увеличение собственной уязвимости перед силовиками.
Безопасность против безопасности
Подчинение внутренней политики силовому блоку идет не первый год, но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не профильные подразделения ФСБ. И там, несмотря на неприязнь к иностранным сервисам, явно раздражены методами, которыми спецслужбы ведут с ними борьбу.
Кураторов внутренней политики пугает непредсказуемость происходящего и сокращение их влияния на развитие событий. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, теперь принимаются в обход этого блока. К тому же сохраняется полная неопределенность в отношении военных планов России в Украине и дипломатических маневров, что еще больше размывает горизонты планирования.
Как вести подготовку к выборам, если очередной технический сбой или новая блокировка завтра могут резко изменить настроение в обществе, а до конца не ясно, пройдет ли голосование на фоне эскалации или относительного затишья? В таких условиях акцент смещается к грубому административному принуждению, где вопросы идеологии и тонкой работы с нарративами отходят на второй план. Соответственно, снижается и роль тех, кто отвечает за внутреннюю политику.
Продолжительная война дала силовому блоку дополнительные аргументы в пользу жестких мер под предлогом «безопасности» в максимально широком смысле. Но чем дальше, тем заметнее, что этот курс реализуется в ущерб более конкретной, прикладной безопасности. Абстрактная «защита государства» оборачивается ухудшением положения жителей приграничных регионов, бизнеса, бюрократии.
В жертву цифровому контролю приносятся жизни людей, которые вовремя не получают оповещений об обстрелах в привычных мессенджерах; интересы военных, сталкивающихся с проблемами связи; малый и средний бизнес, зависящий от онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но внешне убедительных выборов — казалось бы, напрямую связанная с выживанием режима, — оказывается менее приоритетной, чем стремление установить максимально жесткий контроль над интернет‑пространством.
Так формируется парадоксальная ситуация, когда не только общество, но и разные группы внутри самой власти ощущают, что становятся более уязвимыми именно из‑за расширения полномочий государства. За годы войны в системе исчезли сколько‑нибудь серьезные противовесы ФСБ, а роль президента постепенно эволюционирует в сторону пассивного одобрения действий силовиков.
Публичные высказывания главы государства ясно дают понять: спецслужбы получили зеленый свет на новые запреты. Но эти же заявления показывают, насколько далеко президент отстоит от реального понимания цифровой сферы и до какой степени не заинтересован в погружении в детали.
Силовики против технократов: кто кого?
При всем доминировании силового блока институциональная конструкция российского режима во многом сохраняет довоенные контуры. В ней продолжают существовать влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от налогов и сборов которых зависит бюджет, а также разросшийся внутриполитический блок, унаследовавший часть функций, связанных с внешним контуром.
Курс на тотальный цифровой контроль продавливается без согласия этих центров влияния и зачастую прямо вопреки их интересам. Это подталкивает ФСБ к еще более жестким действиям: сопротивление со стороны элиты лишь усиливает решимость силовиков перестроить систему под свои нужды. Публичные возражения даже лояльных фигур могут повлечь новые репрессивные кампании.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, породит ли усиление силового давления в ответ еще более широкое внутриэлитное сопротивление и хватит ли у ФСБ ресурсов его подавить. Дополнительную неопределенность привносит распространяющееся в кулуарах представление о «постаревшем президенте», который не знает, как закончить войну или добиться победы, плохо ориентируется в реальных процессах и предпочитает не вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгое время преимущество главы государства заключалось в его силе и способности быть окончательным арбитром. Если эта сила будет восприниматься как ослабевающая, он перестанет быть опорой и для силового блока. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране вступает в более активную и непредсказуемую фазу.
